Российская экономика после войны: тяжелое наследие и точки опоры для будущих перемен

С окончанием войны экономические трудности не исчезнут. Напротив, именно они останутся главной частью повестки любой власти, которая всерьез возьмется за перемены.

Прежде чем перечислять последствия, важно прояснить оптику. Нас интересует не только макростатистика или отраслевые индексы, а то, как экономическое наследие войны почувствует обычный человек и что это будет означать для политического перехода. В конечном счете именно повседневный опыт большинства определит, какие реформы окажутся возможны и устойчивы.

Наследство, с которым предстоит иметь дело, противоречиво. Война не только разрушала экономику — параллельно возникали вынужденные точки адаптации, которые при иных политических и институциональных условиях могут стать опорой для перехода. Речь не о попытке «найти плюсы» в произошедшем, а о трезвой фиксации стартовой позиции — со всем грузом проблем и с ограниченным, но реальным потенциалом.

Несправедливо описывать экономику России образца 2021 года как исключительно сырьевую. К тому моменту несырьевой неэнергетический экспорт достигал порядка 194 млрд долларов — около 40% стоимости всего вывоза. В эту группу входили металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Это был реально сформированный за годы диверсифицированный сектор, дававший не только валютную выручку, но и технологические компетенции, и устойчивое присутствие на мировых рынках.

Именно по этому сегменту пришелся самый болезненный удар войны и санкций. По оценкам, уже в 2024 году объем несырьевого неэнергетического экспорта снизился примерно до 150 млрд долларов — почти на четверть ниже довоенного пика. Особенно сильно сократился высокотехнологичный экспорт: поставки машин и оборудования в 2024 году оказались примерно на 40–45% ниже уровня 2021‑го. Западные рынки для продукции с высокой добавленной стоимостью фактически закрылись, и машиностроение, ИТ, сложная химия и смежные отрасли лишились ключевых покупателей.

Санкции ограничили доступ к современным технологиям, необходимым для конкурентоспособности обрабатывающих отраслей. В результате именно та часть экономики, которая давала надежду на диверсификацию, оказалась под максимальным давлением, тогда как нефтегазовый экспорт, благодаря перенаправлению потоков, удержался значительно лучше. Зависимость от сырья, с которой долгие годы пытались бороться, стала еще более выраженной — да еще и в условиях потери прежних рынков сбыта несырьевой продукции.

К этому добавляются старые деформации. Еще до 2022 года Россия входила в число мировых лидеров по концентрации богатства и имущественному неравенству. Двадцать лет жесткой бюджетной политики при всей ее макрологике означали хроническое недофинансирование большинства регионов: изношенный жилой фонд, дороги и коммунальная инфраструктура, дефицит современных социальных объектов.

Параллельно шла централизация бюджетных ресурсов: у регионов отнимали налоговые полномочия и финансовую самостоятельность, превращая их в получателей дискреционных трансфертов. Это не только политическая, но и экономическая проблема: местное управление без ресурсов не в состоянии ни обеспечить приемлемые условия для бизнеса, ни создать стимулы для развития территорий.

Институциональная среда деградировала постепенно, но неуклонно. Судебная система переставала быть надежным гарантом контрактов и частной собственности, антимонопольное регулирование действовало избирательно. Для бизнеса это означает не абстрактный «дефицит демократии», а отсутствие предсказуемых правил игры: такие условия почти не порождают долгосрочных инвестиций, зато стимулируют короткие горизонты, офшорные схемы и уход в серую зону.

Война добавила к этому целый ряд процессов, качественно изменивших ситуацию. Частный сектор оказался под двойным давлением: с одной стороны — расширение госрасходов, фискальное и административное выдавливание, усиление налоговых изъятий; с другой — размывание механизмов рыночной конкуренции.

Небольшие компании сначала получили новые ниши после ухода иностранных брендов и на рынке обходных схем под санкциями. Но к концу 2024 года стало очевидно, что инфляционное давление, высокие процентные ставки и невозможность долгосрочного планирования перекрывают эти возможности. Резкое снижение порога для применения упрощенной системы налогообложения, вступившее в силу с 2026 года, фактически стало сигналом: пространство для малого бизнеса как самостоятельного класса предпринимателей сужается.

Отдельно стоит макроэкономический эффект «военного кейнсианства». Мощный рост бюджетных расходов в 2023–2024 годах обеспечил неплохую динамику показателей, но этот рост не сопровождался сопоставимым увеличением предложения товаров и услуг. Отсюда устойчивая инфляция, с которой Центробанк борется жесткими монетарными мерами, не влияя на главный источник давления — военные расходы. Запретительно высокая ключевая ставка душит кредитование гражданского сектора, но почти не затрагивает госзаказы. С 2025 года прирост ВВП фиксируется в основном в отраслях, связанных с военным производством, тогда как гражданская экономика стагнирует. Этот дисбаланс не исчезнет сам по себе — его придется целенаправленно выправлять в переходный период.

Официальная безработица сегодня на рекордно низких уровнях, но за этой цифрой скрывается иная реальность. В оборонном комплексе занято порядка 3,5–4,5 млн человек — до пятой части рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы боевых действий туда дополнительно пришли сотни тысяч работников. Зарплаты, которые предлагают оборонные предприятия, зачастую недостижимы для гражданских отраслей, и квалифицированные инженеры уходят туда, где их знания обслуживают производство продукции, сгорающей на поле боя.

Важно не преувеличивать масштаб военной перестройки: оборонка — не вся экономика и даже не ее основная часть по объему выпуска. Торговля, услуги, финансы, строительство по‑прежнему работают. Но оборонный сектор стал практически единственным драйвером роста: по свободным оценкам, в середине 2020‑х на него приходилась значительная часть прироста ВВП. Проблема не в том, что вся экономика стала «военной», а в том, что единственный растущий сегмент производит то, что не создает долгосрочных активов и гражданских технологий — и физически уничтожается.

Одновременно массовая эмиграция выдавила из страны наиболее мобильную и мотивированную часть рабочей силы.

Рынок труда в переходный период столкнется с парадоксом: острая нехватка квалифицированных кадров в гражданских отраслях будет соседствовать с избытком работников в сокращающейся оборонке. Переток между этими секторами не происходит автоматически: токарь на оборонном заводе в моногороде не превращается в высокооплачиваемого специалиста в другой сфере по щелчку пальцев.

Демографический кризис тоже не возник с нуля. Еще до войны страна двигалась по неблагоприятной траектории — старение населения, низкая рождаемость, сокращение числа людей трудоспособного возраста. Военные действия превратили долгосрочный управляемый вызов в острый обвал: сотни тысяч погибших и раненых мужчин, выезд молодежи и специалистов, резкое падение рождаемости. Даже при активных программах поддержки семей, переобучения и региональной политики последствия этой демографической воронки будут ощущаться десятилетиями.

Особый вопрос — что произойдет с оборонным сектором, если боевые действия сменит перемирие, но политическая система в целом не изменится. Военные расходы, вероятно, сократятся, но не радикально: логика поддержания «боеготовности» в условиях затянувшегося конфликта и мировой гонки вооружений будет удерживать экономику в сильно милитаризованном состоянии. Само по себе прекращение огня лишь немного снижает остроту проблемы, но не устраняет ее структурный характер.

Есть основания говорить уже не только о сохранении деформаций, но и о смене экономической модели. Административное распределение ресурсов, ручное ценообразование, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, расширение державного контроля над частным сектором — все это элементы мобилизационной экономики, формирующейся не одним указом, а повседневной практикой. В условиях растущего дефицита ресурсов чиновникам проще решать задачи силовыми методами, чем выстраивать прозрачные рынки.

После накопления критической массы таких изменений повернуть процесс вспять будет крайне трудно — как после первых пятилеток и коллективизации в СССР возвращение к рыночным механизмам НЭПа стало почти невозможным.

Есть и внешнее измерение. Пока внутри страны сжигались ресурсы и разрушались институты, мир пережил глубокий технологический сдвиг. Искусственный интеллект стал повседневной когнитивной инфраструктурой для миллионов людей, возобновляемая энергетика во многих странах стала дешевле традиционной, автоматизация радикально удешевила многие виды производства.

Это не просто набор новшеств, которые можно «изучить по книгам». Это смена нормы, понять которую можно только через практическое участие — через ошибки, инвестиции, опыт рынка. Россия в этих процессах почти не участвовала, и отставание стало не только технологическим, но и ментальным.

Отсюда нелицеприятный вывод: разрыв — не просто недостаток оборудования и навыков, который закрывается импортом и переобучением. Это культурно‑когнитивное отставание. Люди, принимающие решения в среде, где ИИ, энергопереход и коммерческий космос — повседневность, думают иначе, чем те, для кого все это остается теоретической темой.

Преобразования еще только начнутся, а мировые правила игры уже изменились. Вернуться к «прежней норме» невозможно не только потому, что война разрушила связи, но и потому, что изменилась сама норма. Поэтому инвестиции в человеческий капитал и работа с диаспорой — не опция, а структурная необходимость: без людей, хорошо ориентирующихся в новой глобальной реальности, никакой набор «правильных» решений не сработает.

Несмотря на тяжесть наследства, выход к более устойчивой модели развития возможен. Главный источник будущего восстановления связан не с тем, что война создала, а с тем, что откроется после ее окончания и смены политических приоритетов: нормализация торговых и технологических связей с развитыми странами, доступ к инвестициям и оборудованию, отказ от запретительно высоких процентных ставок. Именно это может дать основной «мирный дивиденд».

При этом несколько важных точек опоры уже сложились в результате вынужденной адаптации, но они носят условный характер и раскрываются только при определенных институциональных условиях.

Первая точка опоры — дефицит рабочей силы и рост стоимости труда. Война резко ускорила переход к «дорогому труду»: мобилизация, эмиграция и переток кадров в оборонку обострили нехватку людей. Это не подарок, а жесткий внешний шок, но давно известно: дорогой труд стимулирует автоматизацию и модернизацию. Когда нанимать людей слишком дорого, бизнес вынужден инвестировать в производительность. Этот механизм заработает только при доступе к современному оборудованию и технологиям; в противном случае высокая зарплата при стагнирующей производительности обернется устойчивой стагфляцией.

Вторая точка опоры — капитал, запертый внутри страны. Раньше при первых признаках нестабильности он уходил за рубеж, теперь во многом лишен такой возможности. При надежной защите прав собственности этот капитал может стать источником долгосрочных инвестиций. Но без правовых гарантий он прячется в жилье, наличной валюте и защитных активах, а не идет в производство.

Третья точка опоры — разворот к локальным поставщикам. Санкции вынудили крупный бизнес искать отечественных партнеров там, где раньше почти все закупалось за рубежом. Некоторые корпорации начали целенаправленно выстраивать производственные цепочки внутри страны, фактически инвестируя в малый и средний бизнес. Так появились зачатки более диверсифицированной промышленной базы. Но если не восстановить конкуренцию, эти поставщики легко превратятся в новых монополистов под государственной защитой.

Четвертая точка опоры — расширение пространства для целевых госинвестиций. Долгое время обсуждение промышленной политики, инфраструктурных программ или крупных вложений в человеческий капитал упиралось в жесткий фискальный консерватизм: «резервы важнее развития». Война этот барьер разрушила самым тяжелым способом, но политическое окно для активной инвестиционной политики уже есть. При этом важно отличать государство как инвестора развития от государства, душащего частную инициативу. Бюджетная стабилизация по‑прежнему необходима, но ее невозможно делать мгновенно в первый же год перехода, разрушая зачатки роста.

Пятая точка опоры — расширившаяся география бизнес‑контактов. За годы войны частные и государственные компании наладили более плотные связи со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Сейчас эти связи часто строятся на невыгодных условиях — сырье продается с дисконтом, импорт обходится дороже из‑за рисков. Но при другой политике и снятии режима изоляции уже существующая сеть контактов может стать основой для более равноправного сотрудничества, дополняя, а не заменяя восстановление отношений с развитыми экономиками.

Общая черта всех перечисленных «опор» в том, что ни одна из них не работает в одиночку и автоматически. Каждая требует набор правовых, институциональных и политических условий и несет риск выродиться в противоположность: дорогой труд без технологий — в стагфляцию, запертый капитал без прав — в мертвые активы, локализация без конкуренции — в монополии, активное государство без контроля — в новую ренту. Недостаточно просто «дождаться мира» и рассчитывать, что рынок все исправит сам; необходима продуманная политика, создающая среду для реализации потенциала.

Экономическое восстановление — не только технический процесс. Его политический результат будет определять не узкая элита, а широкие слои «середняка»: домохозяйства, зависящие от стабильности цен, наличия работы и предсказуемости быта. Это люди без ярко выраженной идеологической мотивации, но с высокой чувствительностью к любым серьезным сбоям привычной жизни. Их повседневное ощущение благополучия и порядка станет ключевым источником легитимности нового устройства.

Чтобы выстроить реалистичную стратегию, важно точнее понимать, кого можно отнести к бенефициарам военной экономики — в широком, а не узком смысле. Речь не о тех, кто сознательно лоббировал войну или непосредственно наживался на ней, а о группах, чьи доходы и занятость зависят от нынешней модели.

Первая группа — семьи военнослужащих по контракту. Их благосостояние напрямую связано с военными выплатами, которые в случае окончания боевых действий будут быстро и ощутимо сокращаться. Это миллионы людей.

Вторая группа — работники оборонного комплекса и смежных производств, всего несколько миллионов человек, а с семьями — до десятков миллионов. Их занятость завязана на гособоронзаказ, но многие обладают реальными инженерными и производственными компетенциями, которые при грамотной конверсии могут быть востребованы в гражданской сфере.

Третья группа — владельцы и работники гражданских производств, которые заняли ниши после ухода иностранных компаний и введения ограничений на импорт их продукции. К ним можно добавить бизнес во внутреннем туризме и общепите, выигравший от ограничения международных поездок. Называть этих людей «выгодоприобретателями войны» некорректно: они решали задачу адаптации экономики к новым условиям и накопили полезный предпринимательский опыт.

Четвертая группа — участники серой, но крайне активной предпринимательской среды, выстраивавшей параллельную логистику и схемы обхода санкций. По аналогии с 1990‑ми, можно вспомнить челночный бизнес и индустрию взаимозачетов: тогда это тоже были рискованные, но прибыльные практики по краю легальности. В более здоровой институциональной среде подобная предприимчивость может быть перенаправлена в легальное русло и работать на развитие, как это произошло с частью малого бизнеса в начале 2000‑х.

Точных оценок численности этих групп нет, но очевидно, что вместе с членами семей это десятки миллионов человек. Их отношение к реформам во многом определит, будет ли переход ассоциироваться с возможностями или с утратами.

Главный политэкономический риск здесь очевиден. Если для большинства переходный период станет временем падения реальных доходов, ускорения инфляции и роста хаоса, то демократизация будет восприниматься как режим, давший свободy меньшинству, а большинству — неопределенность и ухудшение жизни. Именно так значительная часть населения оценила 1990‑е, и именно этот опыт подпитывал запрос на «порядок» в последующие десятилетия.

Это не означает, что ради лояльности перечисленных групп нужно отказываться от реформ. Это означает лишь одно: сами реформы должны проектироваться с пониманием того, как они ощущаются конкретными людьми, какие страхи и ожидания есть у тех, кто был завязан на военную модель экономики, и какие компенсирующие механизмы им предлагаются.