Иранский кризис обнажил пределы влияния России и ослабление позиций Кремля

Вооружённый конфликт вокруг Ирана стал моментом истины для российской внешней политики и показал реальные пределы влияния Москвы.

Российский лидер заметно отсутствовал в развитии иранского конфликта, лишь эпизодически делая заявления, которые не меняли ситуацию. Это подчёркивает реальный масштаб влияния России при нынешнем руководстве, резко контрастируя с агрессивной риторикой наиболее активных кремлёвских функционеров.

Ситуация вокруг Ирана закрепляет представление о современной России: несмотря на жёсткую риторику, страна превращается в державу второго эшелона, на которую события влияют сильнее, чем она способна влиять на них. Аналитики отмечают, что, оставаясь опасным игроком, Москва всё чаще отсутствует там, где заключаются ключевые глобальные договорённости.

Близкие к Кремлю представители продолжают нападать на западные страны на фоне напряжённых отношений с США и войны в Украине, пытаясь позиционировать Москву как силу, способную диктовать условия.

Так, в публичных заявлениях звучат прогнозы о том, что «Европа и Великобритания будут умолять о российских энергоресурсах», а также обвинения в адрес европейских лидеров как «разжигателей войны» и «лидеров хаоса». Подобная линия усиливается и другими высокопоставленными российскими чиновниками, использующими ещё более грубые формулировки.

Цель такой риторики очевидна: подыграть американскому одностороннему курсу, принизить роль Лондона, Парижа и Берлина и использовать любые трения внутри НАТО. Однако факты, касающиеся положения самой России, выглядят куда менее благополучно.

Аналитики Центра Карнеги Россия–Евразия отмечают, что страна превратилась в «экономически безнадёжный случай», увязнув в затяжной и крайне дорогостоящей войне, последствия которой общество может не преодолеть. Институт исследований безопасности ЕС описывает российско‑китайские отношения как глубоко асимметричные, в которых Пекин обладает куда большей свободой манёвра, а Москва фактически выступает младшим и зависимым партнёром.

При этом ключевые союзники по НАТО демонстрируют способность не соглашаться с Вашингтоном, как показал пример с Ираном, что вызывало раздражение у президента США Дональда Трампа. Возникает вопрос: могла бы Москва столь же свободно отказать Пекину?

Европейская комиссия, в свою очередь, констатирует, что зависимость ЕС от российского газа упала с 45% импорта в начале войны до 12% к 2025 году. Принят курс на поэтапный отказ от оставшихся поставок, что радикально ослабляет главный энергетический рычаг Москвы, действовавший десятилетиями. На этом фоне атаки российских чиновников на Европу выглядят скорее проекцией собственных слабостей.

Официальная риторика пытается представить Британию, Францию и Германию слабыми, тогда как реальность такова: именно Россия оказалась связана затянувшейся войной в Украине, ограничена в отношениях с Китаем и практически выведена из энергетического будущего Европы. Громкие заявления Кремля – это не демонстрация силы, а признание уязвимости.

Одной из примечательных черт нынешнего иранского кризиса стало то, что важнейшую роль в достижении прекращения огня и подготовке следующего раунда переговоров сыграл именно Пакистан. Ключевая дипломатия проходит через Исламабад, а не через Москву.

Россия не стала центральным посредником даже тогда, когда один из её последних союзников на Ближнем Востоке столкнулся с экзистенциальным кризисом. Это показывает, что Кремль больше воспринимается как игрок на обочине, а не как незаменимая сила в урегулировании крупных конфликтов.

У Москвы нет ни необходимого доверия, ни авторитета, чтобы выступать в роли универсального кризис‑менеджера. Вместо этого она всё чаще оказывается лишь сторонним наблюдателем с собственными интересами.

Сообщения о том, что Россия якобы предоставляла иранским силам разведданные для ударов по американским целям, не вызвали серьёзной реакции в Вашингтоне. В Белом доме отнеслись к этому как к малозначимому фактору для обстановки «на земле», независимо от точности подобных сведений. Подписанный в январе 2025 года договор о стратегическом партнёрстве между Москвой и Тегераном, по сути, так и не превратился в полноценный оборонный союз, что подчёркивает: ни одна из сторон реально не способна прийти другой на военную помощь.

Наиболее весомым аргументом в пользу значимости России в нынешнем кризисе можно считать не стратегическую, а экономическую составляющую. Рост доходов страны связан с повышением цен на нефть из‑за перебоев в поставках из Персидского залива и решением США частично смягчить санкции против российской нефти, а не с дипломатическими успехами Москвы.

До этого нефтяные экспортные доходы резко упали, бюджетный дефицит становился политически чувствительным, а война в Иране практически удвоила ключевые налоговые поступления от нефти за апрель – до примерно 9 млрд долларов. Для российской экономики это стало ощутимым облегчением.

Однако финансовая выгода не является доказательством глобального лидерства. Оппортунистическая прибыль – это не то же самое, что устойчивый рычаг влияния. Страна, которая выигрывает лишь за счёт изменения курса Вашингтона, выступает не архитектором, а случайным бенефициаром чужих решений. И такая ситуация может в любой момент измениться в противоположную сторону.

Куда более фундаментальная проблема для России – сужающееся пространство манёвра в отношениях с Китаем. Эксперты Института исследований безопасности ЕС говорят о «ярко выраженном разрыве в зависимости», который обеспечивает Пекину асимметричную стратегическую гибкость.

Китай способен скорректировать курс, если издержки растут, тогда как Москва имеет значительно меньше возможностей для давления. Российская экономика всё сильнее зависит от китайских товаров и рынков, а также от экспорта подсанкционной нефти в КНР, за счёт чего финансируется война в Украине.

Такое положение вещей выглядит гораздо точнее, чем привычные штампы об «антизападной оси». В этом тандеме Россия отнюдь не равна Китаю: она выступает более стеснённым партнёром, чьи возможности определяются решениями Пекина.

Ожидается, что это станет ещё заметнее на перенесённом визите Дональда Трампа в Китай, запланированном на 14–15 мая. Геополитический приоритет Пекина – устойчивые отношения с США, воспринимаемыми как основной соперник и одновременно необходимый партнёр.

Стратегическое партнёрство с Россией остаётся важным для Китая, но занимает второе место по сравнению с управлением отношениями с Вашингтоном, напрямую затрагивающими ключевые приоритеты: Тайвань, Индо‑Тихоокеанский регион, мировую торговлю и инвестиции. Россия, чьи критически важные внешнеполитические и экономические связи во многом зависят от воли Пекина, не находится на вершине мирового порядка. Она действует под навязанным извне «потолком».

При всём этом у российского руководства сохраняются инструменты влияния, пусть и не способные кардинально изменить мировую систему. Москва по‑прежнему может усиливать гибридное давление на страны НАТО – через кибератаки, вмешательство в политические процессы, экономическое принуждение и эскалацию угрожающих заявлений, включая более откровенные ядерные намёки.

Россия может попытаться нарастить давление на Украину в период активных боевых действий и дипломатической паузы, в том числе чаще применяя новые виды вооружений, такие как гиперзвуковые комплексы. Параллельно Москва способна углублять скрытую поддержку Тегерана, увеличивая стоимость конфликта для США, хотя такая линия рискует перечеркнуть возможный прогресс в отношениях с администрацией Трампа по вопросам Украины и санкционной политики.

Эти шаги представляют серьёзную угрозу, но носят характер тактики «спойлера» – игрока, который способен поднимать ставки и разрушать чужие планы, но не в состоянии самостоятельно формировать глобальную повестку или добиваться желаемого исключительно за счёт военной и экономической мощи.

У российского руководства действительно остаются политические «карты», однако это карты участника со слабой рукой, который вынужден полагаться на блеф и запугивание, а не на возможность диктовать правила игры.

Параллельно продолжают сказываться последствия войны в Украине и санкционного давления. Украинские беспилотники уже приводили к рекордному сокращению добычи нефти в России: по оценкам, в апреле производство могло снизиться на 300–400 тысяч баррелей в сутки по сравнению со средними показателями первых месяцев года.

По отношению к уровню конца 2025 года падение может достигать 500–600 тысяч баррелей в сутки. Это дополнительно осложняет положение российской экономики, несмотря на краткосрочные выгоды от колебаний мировых цен на нефть.

Европейский Союз также продолжает искать новые инструменты давления, обсуждая, в частности, ограничения на въезд в страны блока для граждан России, принимавших участие в войне против Украины. Соответствующая инициатива должна быть рассмотрена на заседании Европейского совета в июне.