Сильнее всего происходящее с интернетом в России ощущают подростки. По данным опроса Russian Field среди тысячи ребят 14–17 лет, у 46% блокировки вызывают злость, у 15% — слезы. Для них интернет — это не просто развлечение, а базовая инфраструктура для общения, учебы и планирования будущего. Подростки из разных городов России рассказывают, как изменились их жизнь и самочувствие после появления «белых списков», регулярных отключений мобильного интернета и фактического закрытия доступа к крупнейшим международным сервисам.
Имена героев изменены из соображений безопасности.
«Я установила „Макс“ один раз, чтобы узнать результаты олимпиады — и сразу удалила»
Марина, 17 лет, Владимир
За последний год ограничения в сети стали ощущаться гораздо сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревога — от непонимания, что еще запретят и к чему это приведет. Раздражение — от осознания, что решения принимают люди, для которых интернет не играет такой роли, как для нашего поколения. Вводя подобные меры, они только подрывают доверие к себе.
Блокировки сильно влияют на мою повседневную жизнь. Когда приходят оповещения о воздушной опасности, мобильный интернет на улице просто исчезает — связаться ни с кем невозможно. Я пользуюсь альтернативным мессенджером, который на улице еще работает, но Apple помечает такие приложения как потенциально вредоносные, и это пугает. Все равно продолжаю им пользоваться — других вариантов почти нет.
Постоянно приходится включать и выключать VPN: включить — чтобы зайти в TikTok, выключить — чтобы открыть VK, снова включить — для YouTube. Это бесконечное переключение ужасно раздражает. К тому же блокируют уже сами VPN, и постоянно приходится искать новые.
Замедление и блокировки платформ вроде YouTube тоже болезненны. Я на нем росла, для меня это главный источник информации. Когда сервис начали душить, казалось, что у меня отнимают часть жизни. Тем не менее я продолжаю получать оттуда новости — плюс из телеграм‑каналов.
С музыкальными сервисами похожая история. Часто пропадают не столько приложения, сколько отдельные треки: из‑за новых законов многое исчезает из каталога, и приходится искать аналоги в других сервисах. Раньше я пользовалась «Яндекс Музыкой», сейчас приходится открывать SoundCloud или придумывать, как оплачивать Spotify.
Блокировки мешают и учебе — особенно в периоды, когда работают только «белые списки». Однажды у меня не открывался даже сайт «Решу ЕГЭ».
Особенно больно было, когда перестал работать Roblox. Тогда мало кто понимал, как туда заходить, и это сильно ударило по общению: для меня это была важная площадка социализации. Там у меня появились друзья, а после блокировки мы вынужденно ушли в переписки в мессенджерах. Roblox даже с VPN у меня до сих пор работает плохо.
При этом какого‑то тотального дефицита информации я не чувствую — в целом удается смотреть и читать все, что нужно. Не скажу, что медиапространство стало более закрытым. Наоборот, в TikTok и Instagram стало заметно больше контакта с людьми из других стран. Если в 2022–2023 годах российский сегмент был довольно замкнутым, то сейчас я все чаще вижу контент, например, из Франции и Нидерландов. Возможно, потому что люди стали чаще целенаправленно искать зарубежные ролики. Сначала было много непонимания, а сейчас появляется все больше разговоров о мире и попыток наладить диалог.
Обход ограничений для моего поколения — уже базовый навык. Все пользуются сторонними сервисами и не хотят переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, как будем поддерживать связь, если заблокируют вообще все: доходили до идей вроде общения через Pinterest. Старшему поколению проще просто перейти в «разрешенный» сервис, чем разбираться с обходами.
Не думаю, что мое окружение готово выйти на акции протеста из‑за блокировок. Обсуждать — да, но переходить к действиям — совсем другой уровень, появляется страх за свою безопасность. Пока это просто разговоры, ощущения прямой угрозы нет.
В школе нас пока не заставляют переходить на государственный мессенджер, но есть опасение, что давление начнется на этапе поступления в вуз. Один раз я уже устанавливала это приложение, чтобы посмотреть результаты олимпиады: указала вымышленную фамилию, не дала доступ к контактам — и сразу удалила. Если придется снова им пользоваться, буду стараться оставлять по минимуму личных данных. Есть устойчивое ощущение небезопасности из‑за всех разговоров о возможной слежке.
Хотелось бы верить, что в будущем блокировки снимут, но сейчас кажется, что ограничения только усиливаются. Все чаще говорят о том, что VPN могут попытаться перекрыть полностью. Есть ощущение, что искать обходные пути станет сложнее. Наверное, в таком случае буду общаться через VK или обычные SMS, пробовать новые приложения. Это будет непривычно, но, думаю, я смогу адаптироваться.
Я хочу стать журналисткой, поэтому стараюсь читать разные медиа и следить за тем, что происходит в мире. Мне интересен познавательный контент, документальные и авторские проекты. Кажется, даже в нынешних условиях можно реализоваться в профессии — ведь в журналистике много направлений, не обязательно связанных с политикой.
Жить в будущем я планирую в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть сильная привязанность к родной стране. Если случится что‑то совсем тяжелое, вроде глобального конфликта, возможно, я задумаюсь о переезде. Но сейчас таких планов нет. Ситуация сложная, но я ощущаю, что смогу к ней приспособиться. И для меня важно, что у меня вообще появилась возможность об этом поговорить — обычно ее нет.
«Моим друзьям не до политики. Есть ощущение, что все это „не про нас“»
Алексей, 17 лет, Гатчина, Ленинградская область
Телеграм сейчас — центр моей жизни: там и новости, и общение, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. При этом я не чувствую себя полностью отрезанным от интернета — почти все освоили способы обхода ограничений. Это уже базовая рутина и для школьников, и для родителей, и для учителей. Я даже думал поднять собственный сервер, чтобы не зависеть от сторонних сервисов, но пока руки не дошли.
Тем не менее блокировки ощущаются постоянно. Чтобы послушать музыку на SoundCloud, который недоступен напрямую, мне приходится по очереди подключать разные серверы. А вот в банковское приложение с VPN не зайти — его нужно отключать. В итоге ты все время дергаешься между настройками.
С учебой тоже непросто. Мобильный интернет в нашем городе отключают почти каждый день, и в эти моменты не работает электронный дневник — его нет в «белых списках». Бумажных дневников уже давно нет, и проверить домашнее задание невозможно. Домашку и расписание мы обсуждаем в школьных чатах в телеграме, но когда мессенджер «падает» или работает через раз, ты легко можешь пропустить задание и получить плохую оценку просто потому, что ничего не знал.
Самое абсурдное для меня — это официальные объяснения блокировок. Нам говорят, что все делается ради борьбы с мошенниками и для безопасности. Но потом в новостях появляется, что мошенники прекрасно действуют и в «разрешенных» сервисах. Непонятно, в чем логика. Еще я слышал комментарии региональных чиновников в духе: «вы сами мало делаете для победы, поэтому у нас не будет свободного интернета». Это очень давит.
С одной стороны, к этому постепенно привыкаешь и начинаешь воспринимать как данность. С другой — все равно раздражает, что, чтобы просто кому‑то написать или поиграть, надо включать VPN, прокси и кучу дополнительных вещей.
Особенно тяжело, когда понимаешь, что нас отрезают от внешнего мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса, и теперь связаться с ним стало гораздо сложнее. В такие моменты чувствуешь не просто неудобство, а настоящую изоляцию.
О призывах выйти на уличные акции против блокировок я знал, но сам участвовать не хотел. Кажется, многие в итоге просто испугались, и ничего не произошло. В моем окружении в основном подростки до 18 лет. Они сидят в Discord через обходные способы, играют, общаются, проводят время в интернете. Им не до политики, и вообще есть ощущение, что все это — «не про нас».
Глобальных планов на будущее я не строю. Заканчиваю 11‑й класс и хочу просто куда‑то поступить. Профессию выбрал максимально прагматично — гидрометеорология, потому что сильнее всего у меня география и информатика. Но тревожно: из‑за льгот и квот для родственников участников спецоперации есть риск не пройти по конкурсу.
После учебы собираюсь работать и зарабатывать, но не по специальности — хочу в бизнес, рассчитывая на личные связи. О переезде раньше думал — хотелось в США. Сейчас максимум, о чем реально задумываюсь, — Беларусь: проще и дешевле. Но, скорее всего, останусь в России: здесь привычный язык, знакомые люди, понятные правила. За границей адаптироваться гораздо сложнее. Уехать я, наверное, решился бы только если бы столкнулся с прямыми ограничениями личной свободы, вроде статуса «иноагента».
За последний год в стране стало хуже — это я чувствую точно. Кажется, что дальше будет только жестче, пока не произойдет что‑то серьезное — «сверху» или «снизу». Люди недовольны, обсуждают это, но до реальных действий дело почти никогда не доходит. И я их понимаю: многим просто страшно.
Если представить, что в какой‑то момент перестанут работать все VPN и обходные инструменты, — моя жизнь изменится радикально. Это будет уже не жизнь, а существование. Но, думаю, и к этому многим со временем придется привыкнуть.
«Думаешь не об учебе, а о том, как вообще добраться до нужной информации»
Елизавета, 16 лет, Москва
Телеграм и другие цифровые сервисы уже давно стали не чем‑то дополнительным, а ежедневным минимумом. Очень неудобно, когда ради входа в привычные приложения нужно постоянно что‑то включать и переключать — особенно если ты не дома.
Эмоционально все это вызывает прежде всего раздражение и тревогу. Я много занимаюсь английским, стараюсь общаться с людьми из разных стран. И когда они спрашивают про ситуацию в России и про интернет, становится странно от мысли, что где‑то люди даже не представляют, что такое VPN и почему его приходится включать почти для каждого приложения.
За последний год стало заметно хуже. Особенно это ощущается, когда отключают мобильный интернет на улице. Перестает работать вообще все: выходишь из дома — и у тебя просто нет сети. На любые задачи теперь уходит больше времени. Подключения часто срываются, приходится перескакивать во VK или другие соцсети, но не у всех, с кем я общаюсь, там есть учетные записи. В итоге, стоит мне отойти от дома, наше общение может просто оборваться.
Обходные инструменты — VPN, прокси и прочее — тоже не всегда работают стабильно. Иногда у тебя буквально одна свободная минутка, чтобы что‑то сделать, ты начинаешь подключаться, а оно не работает ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.
Подключение VPN уже превратилось в автоматическое действие. Я могу включить его в один клик, даже не заходя в приложение, и уже не замечаю, как это делаю — просто нажимаю на кнопку. Для телеграма у меня есть список разных прокси‑серверов: сначала проверяю, какой живой, если не подключается — отключаю его и включаю VPN.
Такая «автоматизация» нужна не только для соцсетей, но и для игр. Мы с подругой играли в Brawl Stars — доступ к ней тоже закрыли. На айфоне я настроила отдельный DNS‑сервер, и теперь, если хочется поиграть, я по привычке захожу в настройки, включаю его и только потом запускаю игру.
Блокировки заметно мешают учебе. В YouTube огромное количество учебных видео, а мой VPN сначала работал с ним очень плохо. Я готовлюсь по обществознанию и английскому к олимпиадам и часто включаю лекции — иногда фоном. Смотрю их не на телефоне, а на планшете, и там видео либо грузится бесконечно, либо не открывается вообще. Получается, ты должен думать не о том, что изучаешь, а о том, как вообще добраться до нужного материала. На российских платформах, вроде RuTube, нужных мне лекций просто нет.
Для отдыха я смотрю блоги на YouTube, в том числе про путешествия, и слежу за американским хоккеем. Раньше нормальных русскоязычных трансляций почти не было — только записи. Сейчас появились энтузиасты, которые перехватывают трансляции и переводят их на русский, и смотреть стало легче, пусть и с задержками.
В обходе блокировок молодежь, конечно, разбирается лучше взрослых, но в целом все зависит от конкретного человека и того, насколько ему это нужно. Людям старшего возраста иногда трудно даются даже базовые функции смартфона, не говоря уже о прокси. Мои родители не особо хотят в это вникать: мама просит меня, я ей устанавливаю VPN, настраиваю, объясняю. Среди моих ровесников почти все знают, как обойти блокировки: кто‑то программирует и настраивает себе собственные решения, кто‑то просто спрашивает друзей. Взрослые не всегда готовы тратить силы ради доступа к информации — и когда она им действительно нужна, они обращаются к детям.
Если завтра перестанут работать все обходные способы, жизнь изменится очень сильно. Это буквально страшный сон. Я не представляю, как буду общаться с некоторыми людьми, если все исчезнет. Еще ладно знакомые из Казахстана — там можно что‑то придумать. Но если это друзья из Англии, например, то как?
Станет ли дальше сложнее обходить блокировки — сказать трудно. С одной стороны, могут заблокировать еще больше ресурсов, и, конечно, будет тяжелее. С другой — наверняка появятся новые способы обхода. Раньше, например, мало кто в широкой аудитории думал о прокси, а потом они внезапно стали массовым решением. Главное, чтобы всегда находился кто‑то, кто придумывает новые пути.
О протестах против блокировок в марте я слышала, но ни я, ни мои друзья участвовать не готовы. Нам еще учиться, многие планируют жить в России и дальше. Есть страх, что один раз выйдешь — и это закроет массу возможностей. Особенно страшно, когда видишь, как девушки моего возраста оказываются в подобной ситуации и потом вынуждены уезжать в другую страну и начинать все с нуля. Плюс ответственность перед семьей тоже никуда не исчезает.
Я рассматриваю вариант учебы за границей, но бакалавриат хотела бы окончить в России. Хочется пожить в другой стране, попробовать другой образ жизни — это желание у меня с детства, я много занималась языками. При этом сложно до конца представить, как это будет на практике.
Больше всего хотелось бы, чтобы в России решилась проблема с интернетом и в целом изменилась общественно‑политическая ситуация. Люди не могут хорошо относиться к войне, особенно когда туда уходят их братья или отцы.
«Когда на уроках литературы ни одна онлайн‑книга не открывается, приходится идти в библиотеку»
Анна, 18 лет, Санкт‑Петербург
Внешне все это выглядит странно. Формально нам говорят, что интернет отключают из‑за «внешних угроз», но по тому, какие именно ресурсы блокируют, видно: главная цель — ограничить обсуждение проблем и критики. Бывают моменты, когда я просто сижу и думаю: «Боже, как все плохо». Мне 18, я взрослею — и не понимаю, в какую сторону двигаться. Неужели через несколько лет мы будем общаться голубиной почтой? Но потом возвращаюсь к мысли, что когда‑то это все должно закончиться.
В повседневности блокировки ощущаются очень сильно. Мне уже пришлось сменить огромное количество VPN‑сервисов — они по очереди перестают работать. Выходишь погулять, хочешь включить музыку, а в «Яндекс Музыке» половины треков больше нет. Чтобы послушать любимых исполнителей, нужно включать VPN, открывать YouTube, держать экран включенным. В итоге я стала реже слушать некоторых артистов — просто лень каждый раз проходить этот квест.
С общением пока все более‑менее. С кем‑то из знакомых мы перебрались во VK — им я раньше почти не пользовалась, потому что не застала его «золотой век». Пришлось адаптироваться. Но сама платформа не очень нравится: каждый раз открываешь ленту, а там всплывает какой‑то жесткий и агрессивный контент.
На учебу блокировки тоже влияют. Когда на уроках литературы нам нужны электронные книги, ни один онлайн‑ресурс не открывается. Приходится идти в библиотеку и искать печатные версии — это сильно замедляет процесс. Доступ к некоторым материалам стал заметно сложнее.
Сильно пострадали и онлайн‑занятия. Многие преподаватели занимались с учениками дополнительно — бесплатно — именно через телеграм. В какой‑то момент все это рухнуло: занятия стали отменяться, никто не понимал, через что теперь созваниваться. Постоянно появлялись новые приложения, какие‑то малоизвестные мессенджеры, в которых сложно разобраться. В итоге у нас сейчас три чата: в телеграме, WhatsApp и VK. Приходится по очереди проверять каждый, чтобы просто спросить домашку или узнать, состоится ли урок.
Я готовлюсь поступать на режиссуру и получила список литературы — в основном зарубежные теоретики XX века. Найти эти книги оказалось почти нереально: их нет ни в «Яндекс Книгах», ни в других привычных онлайн‑библиотеках. Бумажные экземпляры можно отыскать на маркетплейсах или в объявлениях, но по сильно завышенным ценам. Недавно я увидела новость о том, что из продажи могут убрать современную зарубежную прозу, которую как раз собиралась читать. И ты уже не понимаешь, успеешь ли купить нужные книги — или будет поздно.
Больше всего времени в интернете я провожу на YouTube, смотрю стендап‑комиков и авторские каналы. Сейчас у тех, кто занимается сатирой, словно два пути: либо их признают «иностранными агентами», либо они переезжают на RuTube. Эту площадку я принципиально не смотрю, поэтому те, кто туда ушел, для меня просто исчезли.
У моих ровесников с обходом блокировок проблем нет. Иногда кажется, что ребята помладше разбираются еще лучше. Когда в 2022 году заблокировали TikTok, нужно было ставить особые модифицированные версии приложения, и я слышала, как младшие школьники спокойно это делали. Мы же, наоборот, часто помогаем преподавателям: устанавливаем им VPN, показываем, как пользоваться. Им сложно, им нужно все буквально объяснять шаг за шагом.
У меня сначала был один популярный VPN, но однажды он просто перестал работать. В тот день я заблудилась в городе: не могла открыть карты и написать родителям, пришлось спускаться в метро и искать там Wi‑Fi. После этого я пошла на крайнюю меру: сменила регион в App Store, использовала номер знакомой из другой страны, придумывала адрес, скачивала новые VPN. Они тоже какое‑то время работали, а потом «отваливались». Сейчас у меня платная подписка, которую я делю с родителями, — пока держится, но серверы приходится менять постоянно.
Самое неприятное — ощущение, что ради базовых вещей ты должен постоянно быть настороже. Несколько лет назад я не могла представить, что телефон в любой момент может превратиться в бесполезный кирпич. Тревожит мысль, что однажды могут отключить вообще все.
Если VPN окончательно перестанут работать, я не представляю, что делать. Контент, который я получаю благодаря им, — это большая часть моей жизни. И не только для подростков так — для всех. Интернет дает возможность общаться, видеть, как живут другие, что они думают, что происходит в мире. Без этого остаешься в очень маленьком замкнутом пространстве: дом, учеба — и все.
Если такое все‑таки случится, скорее всего, все окончательно перейдут во VK. Только бы не в государственный мессенджер — это уже ощущается как крайняя степень контроля.
В марте я слышала про протесты против блокировок. Преподавательница прямо говорила, что нам лучше никуда не ходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться как способ отметить тех, кто выйдет на улицу. Большинство в моем окружении — несовершеннолетние, и уже поэтому почти никто не готов участвовать. Я сама, скорее всего, тоже не пошла бы, хотя иногда очень хочется. При этом недовольство слышу каждый день — кажется, люди настолько привыкли к происходящему, что не верят: протест может что‑то изменить.
Среди моих ровесников я вижу много скепсиса и даже агрессии. Часто слышу выражения вроде «опять либерасня», «слишком „woke“» — и это говорят подростки. От этого я просто замираю: не понимаю, это влияние семьи или усталость, которая рождает цинизм и ненависть. В своей позиции я уверена: есть базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда вступаю в споры, но редко — вижу, что многие уже не готовы менять мнение, а приводимые аргументы кажутся мне слабыми. Грустно осознавать, как легко людям навязали определенные установки, и как трудно потом увидеть, как все устроено на самом деле.
Думать о будущем очень тяжело. Я не представляю, где окажусь через пять лет. Всю жизнь я провела в одном городе, в одной школе, с одними и теми же людьми. Сейчас постоянно размышляю, стоит ли рисковать и уезжать. Попросить совета у взрослых получается плохо: они жили в другое время и сами не всегда понимают, что говорить нам.
Об учебе за границей думаю каждый день. Не только из‑за блокировок, но и из‑за общего чувства ограниченности: цензура фильмов и книг, репрессии против инакомыслящих, отмены концертов. Постоянно появляется ощущение, что тебе не дают видеть полную картину — что‑то скрывают. При этом страшно представить себя одной в другой стране. Иногда кажется, что эмиграция — единственно правильный путь, а иногда — что это романтизированная картинка, где «хорошо там, где нас нет».
Помню, как в 2022 году я ругалась со всеми в чатах, мне было очень тяжело от осознания происходящего. Тогда казалось, что никто вокруг не хочет войны — так же, как и я. Сейчас, после множества разговоров, я уже так не думаю — понимаю, что немало людей поддерживают происходящее. И это чувство с каждым днем все сильнее перевешивает то, что я люблю в этой стране.
«Я списывал информатику через нейросеть — и внезапно отвалился VPN»
Егор, 16 лет, Москва
Сильных эмоций по поводу того, что нужно постоянно сидеть через VPN, я уже не испытываю. Это продолжается так давно, что воспринимается как норма. Но в повседневной жизни все это, конечно, сильно мешает. VPN то не работает, то его нужно каждый раз включать и выключать: зарубежные сайты без него не открываются, а российские, наоборот, иногда недоступны с активным VPN.
Серьезных провалов в учебе из‑за блокировок у меня пока не было. Хотя однажды, когда я списывал информатику, закинул задание в нейросеть, она ответила, а вот код выдать не успела — отвалился VPN. Пришлось заходить в другой сервис, который пока работает без обходов. Бывает, что не получается связаться с репетиторами, но иногда я этим даже пользуюсь: делаю вид, что телеграм не работает, и «случайно» пропускаю сообщение.
Помимо нейросетей и телеграма мне часто нужен YouTube — и по учебе, когда нужно посмотреть объяснение темы, и просто чтобы смотреть сериалы или фильмы. Недавно я, например, пересматриваю фильмы киновселенной Marvel в хронологическом порядке. Иногда пользуюсь «VK Видео» или нахожу нужные материалы через поиск в браузере. Могу посидеть в Instagram или TikTok. Читать люблю меньше, но если и читаю, то бумажные книги или сервисы наподобие «Яндекс Книг».
Из обходных средств я использую только VPN. Один мой друг скачал себе альтернативный телеграм‑клиент, который работает без VPN, но я сам его пока не пробовал.
Кажется, что в основном блокировки обходят именно молодые. Кому‑то нужно общаться с друзьями за пределами России, кто‑то зарабатывает в телеграме, TikTok или Instagram. Сейчас пользоваться VPN уже умеют все: без него никуда не зайдешь и ничего не сделаешь — разве что поиграешь в какую‑нибудь офлайн‑игру.
Что будет дальше, я не знаю. Периодически появляются новости, что власти якобы готовы ослабить блокировку телеграма из‑за недовольства людей. Да и вообще мне не кажется, что телеграм — это платформа, которая обязательно «подрывает государственные ценности».
Про митинги против блокировок я вообще не слышал, и мои друзья тоже. Думаю, даже если бы узнал, вряд ли бы пошел. Во‑первых, меня бы, скорее всего, не отпустили родители. Во‑вторых, мне это не слишком интересно. К тому же кажется, что мой голос там ничего не решит. И вообще странно протестовать именно по поводу телеграма, когда есть куда более серьезные вещи — хотя, возможно, с чего‑то надо начинать.
В целом политика меня особо не интересует. Я много раз читал, что это плохо — не интересоваться политикой в своей стране, — но мне, честно говоря, почти все равно. Я видел видео, где политики спорят, кричат друг на друга, устраивают шоу — я вообще не понимаю, зачем все это. Наверное, кто‑то должен этим заниматься, чтобы не было крайностей вроде тоталитарных режимов, но мне самому это не близко. Сейчас я сдаю ОГЭ по обществознанию, и именно политика для меня самая слабая тема.
В будущем я хочу заниматься бизнесом. С детства видел, как этим занимается дедушка, и говорил, что хочу быть как он. Так думаю до сих пор. Насколько сейчас вообще хорошо с бизнесом в России, я глубоко не анализировал — думаю, многое зависит от ниши, где‑то конкуренция уже очень высокая.
Блокировки на бизнес, как мне кажется, влияют по‑разному. Где‑то даже позитивно. Если закрывают крупные зарубежные платформы и бренды, для некоторых российских компаний это создает нишу. Крупные международные бренды ушли, освободив место для локальных производителей — получится у них или нет, уже зависит от конкретных людей.
Тем, кто живет в России и зарабатывает на зарубежных сайтах, платформах и приложениях, конечно, тяжело. Когда ты каждый день живешь с мыслью, что в любой момент доступ к твоему бизнесу могут просто оборвать, — это совсем некомфортно.
О переезде я всерьез не задумывался. Мне нравится жить в Москве. Когда я бывал за границей, часто казалось, что в чем‑то там даже менее удобно, чем дома. В Москве можно заказать что‑то хоть в три часа ночи, а во многих городах Европы — нет. На мой взгляд, Москва безопаснее и развитее множества европейских столиц. Здесь мой родной язык, мои друзья и родственники, привычная среда. И, как мне кажется, это просто очень красивый город. Поэтому уезжать куда‑то еще я бы не хотел.
«Это было ожидаемо, но все равно выглядит как абсурд»
Ирина, 17 лет, Санкт‑Петербург
Я начала активно интересоваться политикой еще в 2021 году, когда проходили протесты после громких арестов. Старший брат много со мной обсуждал происходящее, объяснял контекст. Потом началась война, и в какой‑то момент поток страшных и абсурдных новостей стал таким, что я поняла: если буду продолжать все это читать, просто сломаюсь. Вскоре у меня диагностировали тяжелую депрессию.
Где‑то два года назад я перестала эмоционально реагировать на действия властей. Тогда я сильно «перегорела» и ушла в своеобразное затворничество — стала меньше следить за новостями, чтобы хоть немного себя защитить.
Новые блокировки вызывают скорее нервный смех: с одной стороны, все это ожидалось, с другой — выглядит как полный абсурд. Я смотрю на происходящее с разочарованием и даже с каким‑то презрением. Мне 17, и я — человек, который буквально вырос в интернете. Когда я пошла в школу, у меня уже был сенсорный телефон с доступом в сеть. Вся моя жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые сейчас активно ограничивают. Телеграм, YouTube, игровые и образовательные платформы — адекватных аналогов им почти нет. Заблокировали даже крупный международный шахматный сайт — а это, по сути, просто шахматы!
Последние несколько лет в моем окружении телеграмом пользуются абсолютно все — даже родители и бабушка. Мой брат живет в Швейцарии, и раньше мы спокойно созванивались по телеграму или WhatsApp, а теперь приходится придумывать обходные пути: скачивать прокси, использовать модифицированные клиенты, настраивать DNS‑серверы. При этом я понимаю, что многие из таких решений собирают данные, но они все равно кажутся безопаснее, чем некоторые отечественные мессенджеры.
Раньше я не знала, что такое прокси, VPN, DNS‑обходы. Сейчас у меня уже выработалась автоматическая привычка их включать и выключать — это даже не требует дополнительного размышления. На ноутбуке у меня стоит отдельная программа, которая пускает трафик YouTube и Discord в обход российских серверов — иначе они просто не работают.
Блокировки мешают и развлечениям, и учебе. Раньше наш классный чат был в телеграме, сейчас нас перевели во VK. С репетиторами я привыкла созваниваться в Discord, но когда он перестал работать, пришлось искать альтернативу. Zoom более‑менее тянет, а вот отечественные видеосервисы часто жутко лагают, заниматься в них практически невозможно. Заблокировали популярный сервис для создания презентаций, и я долго не понимала, чем его заменить. Сейчас пользуюсь Google‑инструментами, но доступ к ним тоже не всегда стабилен.
Сейчас я оканчиваю 11‑й класс, поэтому развлекательный контент почти не смотрю — нет времени. Максимум — утром полистать TikTok, чтобы проснуться: для этого нужен не просто VPN, а отдельное обходное приложение. Вечером могу включить ролик на YouTube через обходную программу. Даже чтобы поиграть в обычную мобильную игру, приходится включать VPN.
На самом деле все очень просто: для моих ровесников умение обходить блокировки уже так же базово, как умение пользоваться смартфоном. Без этого большая часть интернета просто недоступна. Даже родители начали разбираться. Хотя многим взрослым, конечно, лень — кому‑то проще смириться с плохо работающими аналогами.
Я сильно сомневаюсь, что на этом все остановится. Слишком много западных ресурсов пока еще доступны. Складывается ощущение, что все делается, чтобы причинить гражданам максимум дискомфорта. Не знаю, является ли это главной целью, но выглядит именно так — будто кто‑то вошел во вкус.
О молодежных инициативах против блокировок я слышала. Но конкретным анонимным сообществам, которые активно зовут людей на протесты, я не очень доверяю: иногда выясняется, что заявленные «согласования» митингов на самом деле отсутствуют. Зато на их фоне активизировались другие инициативные группы, которые действительно попытались провести легальные акции — и это уже важно, даже если далеко не все получается.
Мы с друзьями планировали выйти на одну из акций, но в итоге все запуталось: часть мероприятий отменили, какие‑то перенесли, кое‑где усилили присутствие силовиков. В какой‑то момент стало непонятно, что вообще разрешено, а что нет. Тем не менее сам факт попыток согласовать публичные выступления кажется мне важным.
Я придерживаюсь либеральных взглядов, и большинство моих близких друзей — тоже. Это не столько интерес, сколько потребность хоть что‑то сделать. Даже понимая, что одиночный митинг ничего не изменит, хочется хотя бы обозначить свою гражданскую позицию.
Будущего в России я, честно говоря, для себя не вижу. Я очень люблю эту страну, культуру, язык, людей — все, кроме политической системы. Но понимаю: если в ближайшее время ничего не изменится, у меня просто не получится устроить здесь нормальную жизнь. Я не хочу жертвовать своим будущим только потому, что люблю родную страну. Одна я, конечно, ничего не изменю, а общество в целом очень пассивно — и я это не осуждаю, потому что риск действительно огромный. Уличные протесты здесь совсем не такие, как в Европе.
План такой: поехать в магистратуру в одну из стран Европы, какое‑то время жить там. Если в России так ничего и не поменяется, возможно, остаться за границей надолго. Чтобы я захотела вернуться, должна хотя бы смениться власть и ослабеть репрессивный курс. Я бы не назвала все происходящее «полным тоталитаризмом», как самые радикальные критики, но мы все ближе к этому.
Я хочу жить в свободной стране и не бояться лишнего слова. Не бояться обнять подругу на улице и получить обвинения в «пропаганде». Это очень сильно бьет по психике, которая и без того не в лучшем состоянии.
Я учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя должна думать о будущем. Я в моральном отчаянии и не чувствую никакой безопасности. Хотелось бы уехать, но пока нет такой возможности. Иногда в отчаянии кажется, что проще выйти с плакатом и сесть в тюрьму — будто это решит хоть что‑то. Стараюсь отгонять такие мысли. Больше всего я надеюсь, что очень скоро что‑то изменится, что люди начнут искать и читать достоверную информацию и перестанут слепо верить пропаганде.
Мне нет и 25 лет, я живу далеко от фронта, но происходящее все равно полностью изменило мою жизнь. Давление на личную свободу с начала этого года только растет, и, судя по реакции общества, власти нашли способ быстро увеличивать количество недовольных — пусть многие и обсуждают все только на кухне.
Не знаю, получится ли у меня когда‑нибудь уехать из страны, и буду ли я этого хотеть. Но точно понимаю: свободный доступ к независимой информации — это то, что помогает людям внутри России не чувствовать себя полностью отрезанными от мира. Из‑за масштабных репрессий многие давно впали в апатию: бороться, по их ощущениям, бессмысленно, потому что «система просто раздавит». Но хотя бы читать честные новости люди хотят.
Особенно страшно за тех, кому 14–17 лет — как героям этой истории. Они учатся, готовятся к экзаменам, строят планы, и при этом живут в атмосфере войны, цензуры, блокировок и ненависти. Многие впервые узнают о происходящем в мире именно через независимые источники, потому что в школе или семье им рассказывают совсем другую картину.
Один из подростков признается: планировал будущее, мечтал о профессии, но многое было перечеркнуто 24 февраля 2022 года. В первые недели он не верил увиденному в репортажах, не понимал, кому доверять — родители и учителя поддерживали войну, а внутреннее чувство говорило обратное. Только когда он увидел материалы независимых медиа, до конца осознал, кто именно является агрессором. После блокировки соцсетей в 2022 году он нашел альтернативные способы доступа к информации и убежден, что без этого остался бы в полной информационной тьме.
Другой школьник говорит, что живет в России, учится в старших классах и не может сам финансово поддерживать независимую журналистику, но воспринимает ее как последний открытый канал связи с внешним миром. Когда VPN почти не работал, он все равно находил обходные пути, чтобы читать новости в приложениях и не оставаться с единственной официальной версией происходящего.
Общий лейтмотив всех этих рассказов — ощущение сужающегося пространства. Подростки видят, как шаг за шагом закрываются соцсети, блокируются мессенджеры, исчезают книги и фильмы, исчезают концерты и спектакли. Они учатся быстро адаптироваться — менять настройки, ставить новые приложения, искать обходные тропинки к заблокированным сервисам. Но чем дальше, тем яснее им становится: технических навыков уже недостаточно, когда ограничения затрагивают саму возможность говорить, учиться и строить будущее.
